Первые розы

Walztime  и Peace, обе из Леруа Мерлен.

 

День семнадцатый. Владимир Маяковский.

Владимир Маяковский (1893 - 1930)

Вот так я сделался собакой.

Ну, это совершенно невыносимо!
Весь как есть искусан злобой.
Злюсь не так, как могли бы вы:
как собака лицо луны гололобой —
взял бы
и все обвыл.

Нервы, должно быть...
Выйду,
погуляю.
И на улице не успокоился ни на ком я.
Какая-то прокричала про добрый вечер.
Надо ответить:
она — знакомая.
Хочу.
Чувствую —
не могу по-человечьи.

Что это за безобразие!
Сплю я, что ли?
Ощупал себя:
такой же, как был,
лицо такое же, к какому привык.
Тронул губу,
а у меня из-под губы —
клык.

Скорее закрыл лицо, как будто сморкаюсь.
Бросился к дому, шаги удвоив.
Бережно огибаю полицейский пост,
вдруг оглушительное:
«Городовой!
Хвост!»

Провел рукой и — остолбенел!
Этого-то,
всяких клыков почище,
я и не заметил в бешеном скаче:
у меня из-под пиджака
развеерился хвостище
и вьется сзади,
большой, собачий.

Что теперь?
Один заорал, толпу растя.
Второму прибавился третий, четвертый.
Смяли старушонку.
Она, крестясь, что-то кричала про черта.

И когда, ощетинив в лицо усища-веники,
толпа навалилась,
огромная,
злая,
я, стал на четвереньки
и залаял:
Гав! гав! гав!

1915

День шестнадцатый. Олег Тарутин

Олег Тарутин (1935-2000)
За окном


Дождь,
         еще позавчерашний,
ковыляет по двору.
Пес — промокшее бесстрашье —
мрачно лезет в конуру.
Голубь горбится, взъерошен...
Что ж ты мокнешь, голубь мой?
Чем ты, голубь, огорошен,
не летишь к себе домой?
Мокнет ель зеленой массой,
замерев, оцепенев.
Мокнут голые каркасы
неизвестных мне дерев.
Кто тут клен, а кто тут ясень —
для меня вопрос не ясен,
потому что — ни листа
на деревьях не оста...
Лось, наверно, мокнет тоже,
мелко вздрагивая вдруг.
И осинник синекожий
горько ежится вокруг.
В мокрой чаще мокнет леший
под кургузым пиджачком,
воротник подняв до плеши,
примостясь к стволу бочком.
С мокрым утром,
                мать-природа!
Хорошо уже одно,
что кино с такой погодой
я смотрю через окно.
Что не конный я,
                  не пеший,
что не лось, не пес, не леший,
что в дому я
                        и пока
мне не каплет с потолка.

Встретилось недавно...

В Урюпинском районе майбах врезался в дерево. Урюпинский район с места происшествия скрылся.

Марафон. День пятнадцатый.

Давид Самойлов (1920 - 1990)

Красота

Она как скрипка на моем плече.
И я ее, подобно скрипачу,
К себе рукою прижимаю.
И волосы струятся по плечу,
Как музыка немая.

Она как скрипка на моем плече.
Что знает скрипка о высоком пенье?
Что я о ней? Что пламя о свече?
И сам господь - что знает о творенье?

Ведь высший дар себя не узнает.
А красота превыше дарований -
Она себя являет без стараний
И одарять собой не устает.

Она как скрипка на моем плече.
И очень сложен смысл ее гармоний.
Но внятен всем. И каждого томит.
И для нее никто не посторонний.

И, отрешась от распрей и забот,
Мы слушаем в минуту просветленья
То долгое и медленное пенье
И узнаем в нем высшее значенье,
Которое себя не узнает.

Парадокс

Писать о том,  о чем хочется - нельзя, о том, о чем можно - не хочется. И что тут делать, спросим мы себя. А ничего, ответим мы сами себе, не поделаешь.

Марафон. День четырнадцатый. Злые песни Гийома дю Вентре

Юрий Вейнерт, Яков Харон (Злые песни Гийома дю Вентре)
12


СУМЕРКИ

Прощальные лучи кладет закат
На розовеющие черепицы;
Еще блестит сквозь сумерки река,
А в переулках полутьма клубится.

Лазурь небес лиловый шелк сменил,
И угасают блики в стеклах алых,
На балюстрады Нотр-Дам взгляни,
На каменное кружево порталов:


Там пробудились мудрые химеры!
В оскале хитром обнажив клыки,
Они глядят на город в дымке серой,
От любопытства свесив языки…

И впрямь, занятно поколенье наше:
Король — смешон, шут королевский — страшен…


Долго выбирала, каждый сонет - жемчужина. Написано в сталинских лагерях. Народ, читайте обязательно!